— Мне нельзя нисколько. Я абстинент.
Загадочное слово с ходу отбивало у приятелей охоту предлагать выпивку, никто уже не поминал язвенников и трезвенников, не говорил, что даже муха пьёт. Иностранное слово народную мудрость завсегда переборет.
Дом у Никанора Павловича оказался такой, что Николе и во сне не примерещился бы, И не в том дело, что шикарный, нынче в кино и не такое показывают, а просто не понять, то ли это шикарная квартира, то ли лаборатория. На стенах картины, вдоль стен резные шкафы, набитые книгами, и не той шелупенью, что Николка в скупку приносил, а толстыми, в сафьянных переплётах. А стол модерновый и вместо пресс-папье с бронзовой ручкой и прочего антиквариата на нём люминесцентная лампа и микроскоп с двумя трубами. Сам хозяин на учёного не похож ни капельки, скорей на какого-нибудь начальника. Высокий, толстый, морда жирная. Знакомиться не стал, ни о чём не спросил, сразу провёл в кабинет и потребовал показать икону. Долго рассматривал её — так просто и через лупу. Микроскоп не трогал., наверное, он у него просто для блезиру стоял. Зато включил синюю лампочку, какой в кассах деньги проверяют, и долго рассматривал икону в синем свете. Дурной, что ли? — это же не купюра, на ней светящихся знаков не проставлено.
Никола дивился, но помалкивал. Скажешь что-нибудь не то, а этот эксперт недоделанный обидится и объявит, что икона ненастоящая. И всё, плакали мои денежки, только и останется, как наставлял крёстный, молиться перед этой досточкой на доброе здоровьице.
В прихожей музыкально задонкал звонок. Максим вскочил и, не дожидаясь разрешения, побежал открывать. Через пару минут в кабинет вошёл дядёк лет сорока и вида самого непримечательного. Ни с кем не поздоровавшись, уселся в кресло и тоже принялся ждать.
«Обычай у них, что ли, такой — не здороваться? — с раздражением подумал Никола. — Ведь из-за меня собрались, я тут, можно сказать, главный, а они носы воротят. Вот сейчас заберу икону и уйду — тогда забегают!»
Однако ничего не забрал и с места не стронулся.
— Любопытная вещица, — промолвил наконец эксперт. — Семнадцатый век, первая половина. Строгановская школа к этому времени уже пришла в упадок, но, как видим, что-то ещё оставалось… Икона одночастная, но с пейзажем. Такое только на самом излёте Строгановской школы было.
— В упадок, говоришь? — переспросил дядек и повернулся к Николе. — А это, значит, молодой человек, который рюкзаками таскает библиографические редкости… А теперь у него иконы объявились времён упадка Строгановской школы. И сколько ты за неё хочешь?
Вопрос был каверзный. Николка даже примерно не представлял, сколько такие вещи могут стоить. Знал, что дорого, но насколько? Запросишь десять тысяч — наверняка в пролёте останешься. Потребуешь миллион — вовсе ничего не получишь. Стрёмно вот так-то, не зная цен, сумму называть.
— Вы покупатель, вам и цену предлагать, — уклончиво ответил он.
— Так я, может быть, пять копеек предложу.
— Если хотят с продавцом впредь дело иметь, то цену сразу предлагают дельную.
— У тебя, получается, не только книги, но и образа мешками водятся?
— Мешками не мешками, а найдём, — твёрдо пообещал Николка.
— Тогда вот тебе дельная цена: сорок тысяч рублей.
Столько Никола получить не надеялся, но, перехватив не взгляд даже, а некий проблеск удивления на лице эксперта, понял, что его дурят, и ответил словно мультяшный мужичок:
— Маловато будет.
— Маловато, говоришь? А у тебя на эту икону легенда есть? Кем написана, когда, где хранилась нее эти годы, как попала в твои руки, и вправду ли ты её хозяин? Может, она в розыске, из церкви украдена? Такую икону купить — грех великий. Это же святотатство!
— Ничего она не краденая! В церквах таких маленьких икон и не бывает вовсе. От бабки досталась.
— Ладно, верю. Дам тебе сорок пять тысяч, но с условием: будут ещё доски на продажу — звонишь Максиму, и он тебя со мной сведёт.
— Будут, куда они денутся, — самодовольно улыбнулся Никола. — У нас без обмана.
Вот это — бизнес! Раз — и в кармане шестьдесят тысяч. Сорок пять за икону, да пятнадцать за книги. Это тебе не сеном торговать. И, главное, всё честно, не украл, не обманул; тут купил, там продал. За морем, как известно, телушка — полушка, да рубль перевоз. Но для него, спасибо Гориславу Борисовичу, перевоз бесплатный, и, значит, весь рубль останется в барыше. Прямо жалость берёт, что скоро в армию идти. У отца с этим строго, мало ему, что Никита в Туркестане пропал, он и второго сына угробить хочет.
От эксперта Никола вышел вместе с Максимом. На вопрос, куда ему нужно, уклончиво ответил: «Да так…» — но потом всё-таки поинтересовался, где в Москве находится нумизматический магазин. Максим оживился, спросил:
— У тебя и монеты есть?
— Монет нету, но цены хочу посмотреть, на медали, на всякое другое. Не хочу дураком ходить, а то видал, как покупатель меня обуть хотел? Сорок тысяч дам! А твой Никанор Павлович, даром что эксперт, помалкивает, настоящей цены не говорит.
— Никанор Павлович как раз покупатель и есть. А как искусствоведа зовут, я не знаю. Мне шеф у него свидание назначил, вот и всё.
— Понятно… — потянул Никита, хотя ничего особо понятного тут не видел.
В магазине, куда, отделавшись от чрезмерно услужливого мажора, приехал Николка, он интересовался не медалями, а быстренько присмотрел и купил две пятидесятирублёвые купюры начала царствования Александра Второго. Не так дорого, кстати, заплатил. Вот как надо работать, а то отец сено возит и барыши получает мелким серебром.